17	Артуро Перес Реверте

    Антиквар неодобрительно поджал губы.
    - Ты ничего не понимаешь, дражайшая моя. Но это теперь не так уж и важно… Посмотрись в любое зеркало и, может быть, ты скажешь, что я прав.
    - Знаешь что, Сесар? Иди-ка ты подальше со своими зеркалами.
    В его глазах, когда он взглянул на нее, была откровенная боль: так смотрят собаки или дети, которых несправедливо обидели. Но постепенно немой укор, смешанный с абсурдной преданностью, угас в этих голубых глазах, взгляд сделался пустым, отсутствующим и странно влажным. Антиквар медленно повернул голову и снова посмотрел на Муньоса.
    - Вы, - проговорил он, и, казалось, ему стоило большого труда снова попасть в тон, которым он вел весь диалог с шахматистом, - еще не сказали мне, каким узлом связали свои индуктивные теории с фактами… Почему вы с Хулией пришли ко мне именно сегодня, а, например, не вчера?
    - Потому что вчера вы еще не отказались вторично от взятия белой королевы… А еще потому, что только сегодня вечером я нашел то, что искал: подшивку шахматного еженедельника за четвертый квартал тысяча девятьсот сорок пятого года. В нем есть групповой снимок финалистов одного молодежного шахматного турнира. А на этом снимке среди них и вы, Сесар. На одной странице фотография, а на следующей - все имена и фамилии. Меня лишь удивляет, что не вы выиграли тот турнир… И еще я не совсем понимаю, почему с того момента ваш след как шахматиста затерялся. Вы больше не сыграли официально ни одной партии.
    - И я не понимаю кое-чего, - заговорила Хулия. - Или, чтобы быть более точной, я не понимаю очень многих вещей во всем этом безумии… Сколько я помню себя, столько знаю и тебя, Сесар. Я выросла рядом с тобой и думала, что мне известно все о тебе и о твоей жизни, - все, до последних мелочей. Но ты никогда даже не заговаривал о шахматах. Никогда. Почему?
    - Это долго объяснять.
    - У нас есть время, - сказал Муньос.
    Шла последняя партия турнира. На доске оставалось уже немного фигур, борьба велась между пешками и слонами. Возле помоста, на котором сражались финалисты, стояли несколько зрителей, следивших за ходами, которые один из арбитров отмечал на панели, висевшей на стене между портретом каудильо Франко и календарем, на котором стояло: 12 октября 1945 года. Под панелью, на специальном столике, сиял полированным серебром кубок, предназначенный победителю.
    Юноша в сером пиджаке машинально потрогал узел галстука и устремил взгляд на свои - черные - фигуры. Взгляд, исполненный безнадежности. Методичная, беспощадная игра соперника постепенно загнала черных в тупик, выхода из которого не было. В том, как белые развивали эту игру, не было особого блеска: скорее, медленное, но верное движение вперед с помощью прочной исходной защиты - индийской королевской, и преимущества они достигали главным образом тем, что терпеливо выжидали и использовали каждую ошибку противника - одну за другой. То была игра, лишенная воображения, в которой белые не рисковали ничем, но именно поэтому сводили к нулю все попытки черных атаковать белого короля. И вот теперь от черных оставалась лишь горстка разбросанных на доске фигур, не способных ни помочь друг другу, ни даже воспрепятствовать продвижению двух белых пешек, напористо прокладывавших себе путь к восьмой линии.
    У юноши в сером пиджаке мутилось в глазах от усталости и стыда. Уверенности в том, что он мог выиграть эту партию, что его игра превосходит игру противника по уровню, смелости и блеску, не хватало для того, чтобы утешить себя перед лицом неизбежного поражения. Его буйное и горячее пятнадцатилетнее воображение, тонкость души, ясность мысли, даже то почти физическое удовольствие, какое он испытывал от прикосновения к деревянным, покрытым лаком фигурам, изящно двигая их по доске, сплетая на черных и белых клетках изысканную ткань игры, казавшейся ему прекрасной и гармоничной, почти совершенной, пропали втуне. Теперь они были унижены и запятнаны тем грубым удовлетворением и презрением, которые так недвусмысленно выражало лицо его счастливого соперника: смуглое лицо мужлана с маленькими глазками и вульгарными чертами. Единственное, благодаря чему тот добился победы, - это осторожное выжидание паука, затаившегося в центре своей паутины, и трусость, не имевшая достойного имени.
    Значит, в шахматах тоже так, подумал юноша, игравший черными. А особенно это унижение от незаслуженного проигрыша, от того, что награда достается тем, кто ничем не рискует… Такие ощущения испытывал он в тот момент, сидя перед доской, являвшей собой не просто арену абсурдных стычек между деревянными фигурами, а зеркало самой жизни, состоящей из плоти и крови, из рождения и смерти, героизма и самопожертвования. Как некогда надменные французские рыцари, сраженные при Креси в зените своей громкой, оказавшейся бесполезной славы уэльскими лучниками английского короля, так и этот юноша увидел, как смелые, глубокие атаки его коней и слонов, их прекрасные, сверкающие, точно разящий меч, рывки вперед один за другим разбиваются, подобно тому, как разбиваются о скалу самые мощные и стремительные волны, об упрямую неподвижность его противника. А белый король, ненавистный белый король, защищенный непробиваемой стеной плебеев-пешек, издалека, из своей безопасности, с тем же презрением, что было написано на лице владевшего им игрока, созерцал растерянность и бессилие одинокого черного короля, не способного прийти на помощь своим последним пешкам, которые, разбросанные по полю битвы, но верные своему долгу, вели отчаянный, безнадежный, похожий на агонию бой.
    На этом безжалостном поле брани, составленном из холодных белых и черных клеток, не оставалось места даже для того, чтобы с честью принять свое поражение. Этот разгром уничтожал все: не только самого побежденного, но и его воображение, его мечты, его уважение к себе. Юноша в сером пиджаке оперся локтем на стол, прижал ладонь ко лбу и на миг закрыл глаза, слушая, как звон оружия медленно затихает в долине, заполненной тенями. Никогда больше, сказал он себе. Как галлы, побежденные Римом, которые навеки зарекались произносить имя своего победителя, так и он зарекается на всю оставшуюся жизнь вспоминать о том, что открыло его глазам всю пустоту и суетность славы. Никогда больше он не сядет за шахматную доску. И дай Бог, чтобы он сумел вообще вычеркнуть шахматы из своей памяти, подобно тому, как по смерти фараонов их имена сбивали с обелисков.
    Противник, арбитр и зрители ожидали следующего хода с плохо скрываемой скукой: слишком уж затянулся этот финал. Юноша в последний раз взглянул на своего осажденного короля и с печальным ощущением одиночества, видящего другое одиночество, решил, что ему остается только одно: собственной рукой нанести ему последний, милосердный, удар, чтобы избавить от унижения погибнуть, как бродячая собака, загнанным в дальний угол доски. И тогда, жестом бесконечной нежности прикоснувшись своими длинными тонкими пальцами к побежденному королю, он медленно поднял его и осторожно положил на гладкую поверхность доски.

15. ФИНАЛ С КОРОЛЕВОЙ

    …Моя же породила многочисленные грехи, а также страсти, несогласие, празднословие - когда только не ложь - во мне, моем противнике или в нас обоих. Шахматы понудили меня забыть о своем долге перед Богом и перед людьми.
    Харлианский сборник
    Закончив, Сесар, рассказывавший тихо, без эмоций, со взглядом, устремленным в какую-то неопределенную точку комнатного пространства, улыбнулся с отсутствующим видом и медленно повернулся, пока глаза его не нашли доску с шахматами из слоновой кости, разложенную на ломберном столике. И тут он пожал плечами, как бы давая понять, что никому не дано выбирать свое прошлое.
    - Ты никогда не рассказывал мне об этом, - проговорила Хулия, и звук собственного голоса показался ей неуместным, бессмысленным вторжением в это молчание.
    Сесар ответил не сразу. Свет лампы, проходя через пергаментный экран, освещал только часть его лица, оставляя другую в тени, отчего резче выделялись морщины вокруг глаз и рта антиквара, четче очерчивались его аристократический профиль, напоминавший чеканку на старинных медалях.
    - Вряд ли я сумел бы рассказать тебе о том, чего не существовало, - тихо, мягко произнес он, и его глаза, а может быть, лишь их блеск, приглушенный полумраком, наконец встретились с глазами девушки. - В течение сорока лет я старательно выполнял поставленную себе задачу: думать, что это именно так… - Его улыбка приобрела оттенок насмешки, адресованной, несомненно, себе самому. - Я больше никогда не играл в шахматы, даже без свидетелей. Никогда.
    Хулия с удивлением покачала головой. Ей стоило труда поверить во все, что она только что услышала.
    - Ты просто болен.
    Он хохотнул коротко и сухо. Теперь свет отражался в его глазах, и они казались ледяными.
    - Ты меня разочаровываешь, принцесса. Я ожидал, что уж ты-то окажешь мне честь не хвататься за легкие решения. - Он задумчиво взглянул на свой мундштук слоновой кости. - Уверяю тебя, я нахожусь в абсолютно здравом уме. А будь это не так, разве мне удалось бы столь тщательно продумать все подробности этой прелестной истории?
    - Прелестной? - Она ошеломленно уставилась на него. - Мы ведь говорили об Альваро, о Менчу… Ты сказал: прелестная история? - Она содрогнулась от ужаса и презрения. - Ради Бога, Сесар! О чем ты говоришь?
    Антиквар невозмутимо выдержал ее взгляд, потом повернулся к Муньосу, словно ища поддержки.
    - Существуют аспекты… эстетического порядка, - сказал он. - Исключительно своеобразные факторы, которые мы не можем упрощать весьма поверхностным образом. Ведь доска не только белая и черная. Существуют высшие планы, в которых следует рассматривать факты. Объективные планы. - Он взглянул на обоих с неожиданно подавленным выражением, которое казалось искренним. - Я надеялся, что вы поймете.
    - Я знаю, что вы хотите сказать, - ответил Муньос, и Хулия удивленно обернулась к нему. Шахматист продолжал стоять посреди салона неподвижно, с руками, засунутыми в карманы мятого плаща. В уголке его рта обрисовывалось самое начало его всегдашней неопределенной, отсутствующей улыбки.
    - Знаете? - воскликнула Хулия. - Какого черта можете знать вы?
    Она сжала кулаки, возмущенная, сдерживая дыхание, отдававшееся у нее в ушах, как дыхание животного после долгого бега. Но Муньос остался невозмутим, и Хулия заметила, что Сесар бросил на него спокойный благодарный взгляд.
    - Я не ошибся, остановив свой выбор на вас, - проговорил антиквар. - И я рад этому.
    Муньос не счел нужным отвечать. Он ограничился тем, что обвел глазами комнату - картины, мебель и все, что было в ней, - медленно кивнул, как будто этот осмотр дал ему пищу для неких таинственных выводов. Через пару секунд движением подбородка он указал на Хулию.
    - Думаю, она-то имеет право узнать все.
    - И вы тоже, дорогой мой, - уточнил Сесар.
    - И я тоже. Хотя я здесь выступаю лишь в роли свидетеля.
    В его словах не прозвучало ни укора, ни угрозы, словно шахматист предпочитал сохранять какой-то абсурдный нейтралитет. Невозможный нейтралитет, подумала Хулия, потому что рано или поздно наступит момент, когда слова исчерпают себя и нужно будет принять какое-то решение. Однако, заключила она, с трудом стряхивая с себя ощущение нереальности происходящего, до этого момента, похоже, еще слишком далеко.
    - Тогда начнем, - сказала она и, услышав свой голос, с неожиданным для самой облегчением поняла, что понемногу вновь обретает утраченное спокойствие. Она жестко взглянула на Сесара. - Расскажи нам об Альваро.
    Антиквар кивнул в знак согласия.
    - Альваро, - тихо повторил он. - Но прежде я должен кое-что сказать о картине… - Лицо его вдруг приняло раздосадованное выражение, как будто он внезапно вспомнил о том, что нарушил какое-то из правил элементарной вежливости. - Я до сих пор ничего не предложил вам, и это совершенно непростительно. Выпьете чего-нибудь?
    Никто не ответил. Тогда Сесар направился к большому старинному ларю, который использовал как бар.
    - Я впервые увидел эту картину однажды вечером у тебя дома, Хулия. Помнишь?.. Ее привезли всего несколько часов назад, и ты радовалась, как ребенок. Я целый час наблюдал за тобой, пока ты изучала ее во всех подробностях и объясняла мне, какую технику собираешься применить для того, чтобы - цитирую дословно - фламандская доска стала самой прекрасной из твоих работ. - Говоря, Сесар достал узкий высокий стакан из дорогого резного стекла и наполнил его льдом, джином и лимонным соком. - Это было так чудесно, принцесса, - видеть тебя счастливой. И я, честно говоря, тоже был счастлив. - Он повернулся к собеседникам со стаканом в руке и, осторожно попробовав смесь, похоже, остался доволен. - Но я не сказал тебе тогда… Ну… В общем-то, мне и сейчас трудно выразить это словами… Ты восхищалась красотой изображения, совершенством композиции, колорита и света. Я тоже восхищался, но по иным причинам. Эта шахматная доска, эти игроки, склонившиеся над фигурами, эта дама, читающая у окна, пробудили во мне уснувшее эхо старой страсти. Представь себе мое удивление: я, считал ее забытой, и вдруг - бабах! - она вернулась, словно прозвучал пушечный выстрел. Я ощутил лихорадочное возбуждение и одновременно ужас, словно бы меня коснулось дыхание безумия.
    Антиквар на мгновение замолк, и освещенная половина его рта изогнулась в лукавой улыбке, как будто ему доставляло особое удовольствие смаковать это воспоминание.
    - Речь шла не просто о шахматах, - продолжал он, - а о некоем личном, глубинном ощущении, об этой игре как связи между жизнью и смертью, между действительностью и мечтой. И пока ты, Хулия, говорила о пигментах и лаках, я едва слушал: я был поражен тем трепетом наслаждения и какой-то дивной, утонченной муки, что пробегал по моему телу при взгляде на эту фламандскую доску. Однако смотрел я не на то, что Питер ван Гюйс изобразил на ней, а на то, что было в голове у этого человека, этого гениального мастера, когда он писал эту картину.
    - И ты решил, что она должна быть твоей… Сесар иронически-укоризненно посмотрел на девушку.
    - Не надо так упрощать, принцесса. - Он отпил из стакана небольшой глоток и улыбнулся, словно прося о снисхождении. - Я решил - сразу, вдруг,
    - что мне просто необходимо исчерпать эту страсть до конца. Такая долгая жизнь, как моя, не проходит даром. Несомненно поэтому я тут же уловил - нет, не послание, содержавшееся в картине (которое, как впоследствии выяснилось, являлось ключом к ней), а тот бесспорный факт, что она таит в себе какую-то захватывающую, ужасную загадку. Загадку, которая, возможно, - представь себе, какая мысль! - наконец докажет мою правоту.
    - Правоту?
    - Да. Мир не так прост, как нас пытаются заставить думать. Очертания нечетки, оттенки имеют огромное значение. Ничто не бывает только черным или только белым, зло может оказаться переодетым добром, безобразие - замаскированной красотой, и наоборот. Одно никогда не исключает другого. Человеческое существо может любить и предавать любимое существо, и его чувство от этого не становится менее реальным. Можно быть одновременно отцом, братом, сыном, любовником, палачом и жертвой… Ты сама можешь привести какие угодно примеры. Жизнь - это неясное приключение на фоне размытого пейзажа, пределы и контуры которого постоянно изменяются, движутся, где границы - это нечто искусственное, где все может завершиться и начаться в любой момент, или может вдруг кончиться - внезапно, как неожиданный удар топора, кончиться навсегда, на никогда. Где единственная реальность - абсолютная, осязаемая, бесспорная и окончательная - это смерть. Где мы сами - не более чем крохотная молния между двумя вечными ночами и где, принцесса, у нас очень мало времени.
    - А какое отношение имеет все это к смерти Альваро? Какая тут связь?
    - Все на свете имеет отношение ко всему на свете, все связано со всем.
    - Сесар поднял руку, прося немного терпения. - Кроме того, жизнь - это последовательность фактов, сцепленных друг с другом, иногда без всякого участия чьей бы то ни было воли… - Он посмотрел свой стакан на просвет, как будто в его содержимом плавало продолжение его рассуждений. - И тогда
    - я имею в виду тот день, когда я был у тебя, Хулия, - я решил выяснить все, что связано с этой картиной. И так же, как и тебе, первым делом мне пришла в голову мысль об Альваро… Я никогда не любил его: ни когда вы были вместе, ни потом. Но между первым периодом и вторым имелась одна существенная разница: я так и не простил это ничтожество за те страдания, которые он причинил тебе… Хулия, достававшая другую сигарету, задержала движение руки на полпути, с удивлением глядя на Сесара.
    - Это было мое дело, - сказала она. - Мое, а не твое.
    - Ошибаешься. Это было мое дело. Альваро занял то место, которое никогда не было суждено занять мне. В определенном смысле, - антиквар чуть запнулся, затем улыбнулся с горечью, - он был моим соперником. Единственным мужчиной, которому удалось встать между нами.
    - Между мной и Альваро все было кончено… Просто абсурдно связывать одно с другим.
    - Не так уж абсурдно, но давай больше не будем об этом. Я ненавидел его, и все тут. Конечно, это не повод для того, чтобы убивать кого бы то ни было. Иначе, уверяю тебя, я не стал бы ждать столько времени… Наш с тобой мир - мир искусства и антикваров - очень тесен. Мне приходилось временами иметь профессиональные дела с Альваро: это было неизбежно. Разумеется, наши отношения нельзя было назвать особенно теплыми, но иногда деньги и заинтересованность сводят людей ближе, чем чувства, создавая весьма странные союзы. Вот тебе доказательство: ты сама, когда возникла проблема с этим ван Гюйсом, обратилась к нему… В общем, я поехал к Альваро и попросил дать мне всю возможную информацию о картине. Разумеется, он работал не из одной любви к искусству. Я предложил ему достаточно солидную сумму. Твой бывший - мир праху его - всегда был дорогим парнем. Весьма дорогим.
    - Почему ты ничего не сказал мне об этом?
    - По нескольким причинам. Во-первых, я не желал возобновления ваших отношений, даже в профессиональном плане. Никогда нельзя быть уверенным в том, что под пеплом не тлеет уголек… Но было и еще кое-что. Для меня эта картина была связана со слишком сокровенными чувствами. - Он сделал жест в сторону столика, на котором стояли шахматы. - С частью меня самого, от которой, как думалось, я отрекся навсегда. В этот уголок я никому, даже тебе, принцесса, не мог позволить войти. Это означало бы распахнуть дверь для вопросов, обсуждать которые с тобой мне никогда не хватило бы смелости. - Он взглянул на Муньоса, слушавшего молча, не вмешиваясь в разговор. - Думаю, наш друг сумел бы лучше меня просветить тебя на эту тему. Не правда ли? Шахматы как проекция своего "я", поражение как крах разгоревшегося, но так и не реализованного желания, ну и прочие очаровательные гадости в том же духе… Эти длинные, глубокие диагональные движения слонов, скользящих по доске… - Он провел кончиком языка по краю своего стакана и слегка вздрогнул. - Вот так. Старик Зигмунд мог бы многое рассказать тебе про это.
    Он вздохнул, словно прощаясь с призраками, населявшими его мир. Потом медленно поднял стакан по направлению к Муньосу, опустился в кресло и развязно закинул ногу на ногу.
    - Я не понимаю, - настойчиво проговорила девушка. - Какое отношение все это имеет к Альваро?
    - Поначалу не имело почти никакого, - признал антиквар. - Я всего лишь хотел получить от него достаточно простую историческую информацию. И, как я уже сказал, собирался хорошо заплатить за нее. Но все осложнилось, когда и ты решила обратиться к нему… В принципе, в этом не было ничего страшного. Но Альваро, в порыве профессионального благоразумия, достойного всяческих похвал, ни словом не обмолвился тебе о моем интересе к фламандской доске, поскольку я потребовал держать все в строжайшей тайне…
    - И ему не показалось странным, что ты занялся этой картиной за моей спиной?
    - Нет, абсолютно. А если и да, то вслух он ничего об этом не говорил. Может быть, он подумал, что я хочу преподнести тебе сюрприз, сообщив неизвестные данные… А может - что я собираюсь обойти тебя. - Сесар несколько мгновений с серьезным видом размышлял над этим вариантом. - Вот сейчас, когда я хорошенько подумал… честное слово, за одно это стоило его убить.
    - Он пытался предостеречь меня. Он сказал: что-то в последнее время ван Гюйс вошел в моду
    - Подлец до конца, - безапелляционно заключил Сесар. - Этим ничего не значащим предупреждением он вроде бы выполнял свой джентльменский долг по отношению к тебе, но оставался чист и по отношению ко мне. Он всем делал хорошо, получал свои денежки, а кроме того, еще и оставлял двери открытыми на случай, если захотелось бы воскресить в памяти нежные сцены из прошлого… - Он поднял бровь, сопроводив это движение коротким смешком. - Но я ведь рассказывал тебе, что произошло между мной и Альваро. - Он заглянул в свой стакан. - Через два дня после моего визита к нему ты сказала, что на картине имеется скрытая надпись. Я постарался ничем не выдать себя, но на самом деле это сообщение подействовало на меня, как удар тока: оно подтверждало то, что уже подсказала мне интуиция. С фламандской доской действительно связана какая-то тайна… А еще я тут же понял, что это означает большие деньги, поскольку цена на ван Гюйса наверняка взлетит до небес, и, насколько помнится, так я тебе и сказал. Это, вместе с историей картины и ее персонажей, открывало перспективы, которые в тот момент показались мне чудесными: мы с тобой вместе займемся исследованием, углубимся в эту загадку, будем искать решение… Это было бы как в прежние времена, понимаешь? Поиски сокровища, но на сей раз сокровища реального, настоящего. Ты, Хулия, стала бы знаменитостью. Твое имя появилось бы в специализированных изданиях, в книгах по искусству. Я… Ради одного того, что я сейчас перечислил, уже стоило бы заняться этим делом. Но, кроме того, для меня погружение в эту игру означало… не знаю, как тебе объяснить, это сложно… означало некий вызов - личного порядка. В одном могу тебя уверить: амбиции здесь ни при чем. Ты веришь мне?
    - Верю.
    - Я рад. Потому что лишь при этом условии ты сможешь понять то, что случилось потом. - Сесар позвенел льдом в стакане, и этот звук как будто помог ему выстроить свои воспоминания в нужном порядке. - Когда ты ушла, я позвонил Альваро, и мы договорились, что я заеду к нему около полудня. Я поехал - без каких бы то ни было плохих намерений. Должен сознаться, что я весь дрожал, но это только от возбуждения. Альваро рассказал мне то, что ему удалось выяснить. Я с удовольствием убедился, что ему ничего не известно о существовании скрытой надписи, а уж сам, естественно, не стал вводить его в курс дела. Все шло прекрасно до тех пор, пока он не заговорил о тебе. И вот тут-то, принцесса, все резко изменилось…
    - В каком смысле?
    - Во всех.
    - Я имею в виду - что сказал обо мне Альваро?
    Сесар поерзал в кресле, делая вид, что ему вдруг стало неудобно сидеть, и ответил - не сразу, нехотя:
    - Твой визит произвел на него весьма сильное впечатление… Или, по крайней мере, он дал мне это понять. И я понял, что ты опасным образом разбередила прежние чувства и что Альваро был бы совсем не против, если бы все вернулось на круги своя. - Он нахмурился, помолчал. - Должен признать, Хулия, все это взбесило меня до такой степени, ты не можешь себе представить. Альваро испортил два года твоей жизни, а мне приходилось сидеть и слушать, как он нагло строит планы снова ворваться в нее… Я прямо сказал ему, чтобы он оставил тебя в покое. Он посмотрел на меня, как на старого нахального педераста, сующего свой нос туда, куда не следует. Мы начали ругаться. Не буду вдаваться в подробности - скажу только, что все это было крайне неприятно. Он обвинил меня в том, что я лезу не в свое дело.
    - И он был прав.
    - Нет. Ты - это мое дело. Ты - самое важное мое дело на этом свете.
    - Не говори глупостей. Я никогда не вернулась бы к Альваро.
    - А вот я в этом не уверен. Мне отлично известно, как много значил для тебя этот мерзавец… - Он издевательски усмехнулся в пустоту, как будто призрак Альваро, уже бессильный и безобидный, находился тут же, смотря на них. - И тогда, пока мы ругались, я почувствовал, как во мне просыпается моя прежняя ненависть, она так и ударила мне в голову, как стакан твоей подогретой водки. То была, моя девочка, такая ненависть, какой, насколько я помню, я никогда ни к кому не испытывал: хорошая, крепкая, восхитительная латинская ненависть. Так что я встал и, думаю, немного изменил хорошему тону, поскольку адресовал ему изысканнейшую порцию отборных оскорблений, которые обычно приберегаю для особых случаев… Сначала моя вспышка удивила его. Потом он зажег трубку и рассмеялся мне в лицо. Он сказал, что ваши отношения рухнули по моей вине. Что это я виноват в том, что ты так и не повзрослела. Что мое присутствие в твоей жизни - он назвал его нездоровым и навязчивым - всегда мешало тебе жить своим умом. «А хуже всего то, - добавил он с оскорбительной улыбкой, - что в глубине души Хулия всегда была влюблена в тебя - именно в тебя, символизирующего для нее отца, которого она почти не знала… И так всю жизнь, по сей день». Сказав это, Альваро сунул руку в карман брюк, пососал свою трубку и взглянул на меня, сощурив глаза, сквозь клубы дыма. «Ваши отношения, - заключил он, - это просто не доведенное до конца кровосмесительство… К счастью, ты гомосексуалист».
    Хулия закрыла глаза. Сесар произнес последнюю фразу так, что она осталась как бы незаконченной, и погрузился в молчание, которое девушка, пристыженная, смущенная, не осмеливалась прервать. Когда она наконец собралась с духом, чтобы снова посмотреть на него, антиквар пожал плечами, точно ответственность за то, что ему еще оставалось рассказать, лежала уже не на нем, а на другом.
    - Этими словами, принцесса, Альваро подписал себе смертный приговор… Он продолжал сидеть передо мной, спокойно покуривая, но, в сущности, был уже мертв. Не из-за того, что он сказал - в конце концов, это было его личное мнение, заслуживающее уважения не менее, чем любое другое, - а потому, что его суждение открыло мне меня самого, словно он отдернул занавес, на протяжении долгих лет отделявший меня от действительности. Может быть, это суждение просто подтвердило те мысли, которые я всегда старался загнать подальше, в самый темный уголок мозга, не желая озарить их светом разума и логики…
    Он остановился, будто потеряв нить своих рассуждений, и нерешительно взглянул сперва на Хулию, затем на Муньоса. Потом улыбнулся как-то странно - робко и в то же время двусмысленно - и, снова поднеся к губам стакан, отпил небольшой глоток.
    - И тогда я ощутил внезапный прилив вдохновения.
    Хулия заметила, что движение, которое он сделал, чтобы отхлебнуть глоток, стерло с его губ эту непонятную улыбку.
    - И перед моими глазами - о чудо! - как в волшебных сказках, вдруг выстроился законченный план. Каждая деталь, бывшая до этого момента сама по себе, отдельно от других, точно и четко встала на свое место. Альваро, ты, я, картина… И этот план охватывал также самую темную часть моего существа, дальние отзвуки, забытые ощущения, уснувшие до поры до времени страсти… Все сложилось в считанные секунды, как гигантская шахматная доска, на которой каждый человек, каждая мысль, каждая ситуация имели соответствующий ей символ - фигуру, свое место в пространстве и времени… То была Партия с большой буквы, великая игра всей моей жизни. И твоей тоже. Потому там было все, принцесса: шахматы, приключение, любовь, жизнь и смерть. А в конце всего гордо стояла ты - свободная от всего и от всех, прекрасная и совершенная, отраженная в чистейшем из зеркал - зеркале зрелости. Ты должна была сыграть в шахматы, Хулия, это было неизбежно. Ты должна была убить нас всех, чтобы наконец стать свободной…
    - О Господи…
    Антиквар отрицательно покачал головой:
    - Господь здесь ни при чем… Клянусь тебе, когда я подошел к Альваро и ударил его в затылок обсидиановой пепельницей, которая стояла у него на столе, я уже не ненавидел его. Это была просто неприятная формальность. Неприятная, но необходимая.
    Он внимательно, с любопытством посмотрел на свою правую руку. Казалось, он оценивал, насколько способны стать причиной смерти эти длинные белые пальцы с тщательно ухоженными ногтями, с таким небрежным изяществом державшие сейчас стакан с джином.
    - Он свалился, как мешок, - тоном комментатора снова заговорил он, окончив этот осмотр. - Просто рухнул - без единого стона, все еще с трубкой в зубах… Потом, когда он уже лежал на полу… В общем, я удостоверился в том, что он действительно мертв. С помощью еще одного удара, лучше рассчитанного, чем первый. В конце концов, если уж делаешь что-то, так делай как следует, а иначе не стоит и браться… Остальное тебе уже известно: душ и все прочее - это просто были штрихи художественной ретуши. Brouillez les pistes, говаривал Арсен Люпен… Хотя Менчу - мир праху ее - наверняка приписала бы эти слова Коко Шанель. Бедняга… - Сесар отпил маленький глоток в память Менчу и снова застыл, глядя в пустоту. - Потом я стер свои отпечатки пальцев носовым платком и на всякий случай прихватил с собой пепельницу: ее я выбросил в мусорный бак - совсем в другом месте, далеко оттуда… Нехорошо говорить такое, принцесса, но для первого раза, для такого новичка в области преступлений, каким был я, моя голова сработала тогда просто великолепно. Прежде чем уйти, я забрал информацию о картине, которую Альваро собирался переслать тебе, и на его машинке напечатал твой адрес на конверте.
    - А еще взял пачку его белых картонных карточек…
    - Нет. Это была остроумная деталь, но она пришла мне в голову позже. Не стоило опять возвращаться за карточками, поэтому я зашел в магазин канцелярских товаров и купил другие, такие же. Но это было несколько дней спустя. Прежде мне нужно было спланировать партию, чтобы сделать каждый ход совершенным. Однако, поскольку ты назначила мне встречу у себя вечером следующего дня, я решил убедиться, что ты получила все документы по картине. Было необходимо, чтобы ты знала все, что касается ее.
    - И тогда ты прибег к услугам женщины в плаще…
    - Да. И тут мне следует кое в чем признаться тебе. Я никогда не пробовал себя в качестве трансвестита, да меня это и не привлекает… Пару раз, еще в юности, мне случалось переодеваться женщиной - так просто, для забавы, как будто собираясь на карнавал или маскарад. Всегда без свидетелей - только я и зеркало… - Сесар усмехнулся при этом воспоминании: удовлетворенно, лукаво и снисходительно. - И вот, когда понадобилось переслать тебе конверт, мне показалось забавным повторить этот опыт. Это было нечто вроде старого каприза, понимаешь? Нечто вроде вызова, если тебе угодно рассматривать его с более… более героической точки зрения. Посмотреть, способен ли я обмануть людей, в порядке игры говоря им - определенным образом - правду или часть ее… Так что я отправился за покупками. Достойного вида кабальеро, покупающий женский плащ, сумочку, туфли на низком каблуке, белокурый парик, чулки и платье, не вызывает подозрений, если делает это с самым естественным видом, да еще в большом магазине, где всегда много народу. Любой скажет: это для жены. А все остальное сделали хорошее бритье и макияж - грим у меня в доме водился, и теперь мне ничуть не стыдно в этом признаться. Ничего слишком - ты же знаешь меня. Только самую малость. В почтовом бюро никто ничего не заподозрил. Признаюсь, это был довольно забавный опыт… и поучительный.
    Антиквар испустил долгий, подчеркнуто меланхолический вздох, потом нахмурился.
    - В общем-то, - снова заговорил он, на этот раз гораздо менее легкомысленным тоном, - это была та часть дела, которую мы можем считать игровой… - Он взглянул на Хулию пристально, сосредоточенно, как будто подбирал слова, находясь перед невидимой, более многочисленной и солидной аудиторией, на которую считал нужным произвести хорошее впечатление. - А дальше начались настоящие трудности. Я должен был сориентировать тебя надлежащим образом как в первой части игры - разгадке тайны, так и во второй, гораздо более опасной и сложной… Проблема заключалась в том, что, так сказать, официально я не умел играть в шахматы; мы с тобой вместе должны были заниматься исследованием картины, но у меня оказались связаны руки, я не мог помочь тебе. Это было ужасно. Кроме того, я не мог играть против самого себя: мне нужен был противник. Шахматист высокого класса. Так что не оставалось ничего другого, кроме как найти Вергилия, способного вести тебя по пути этого приключения. Это была последняя фигура, которую мне нужно было поставить на доску.
    Он допил стакан и поставил его на стол. Потом, достав из рукава халата шелковый платок, тщательно вытер губы, после чего с дружеской улыбкой взглянул на Муньоса:
    - Вот тогда-то, после консультации с моим соседом сеньором Сифуэнтесом, директором клуба имени Капабланки, я и остановился на вашей кандидатуре, друг мой.
    Муньос сделал утвердительное движение головой - сверху вниз. Возможно, он размышлял о сомнительном характере подобной чести, но вслух не стал давать никаких комментариев. Его глаза, казавшиеся еще более запавшими в полной теней, слабо освещенной комнате, с любопытством взирали на антиквара.
    - Вы никогда не сомневались в том, что выиграю я, - тихо произнес он.
    Сесар чуть поклонился в его сторону, ироническим жестом снимая с головы невидимую шляпу.
    - Действительно никогда, - подтвердил он. - Ваш шахматный талант стал очевиден для меня, как только я увидел, как вы смотрите на ван Гюйса. А кроме того, дражайший мой, я был готов предоставить вам целый ряд отличных подсказок, которые, будучи верно истолкованы, должны были привести вас ко второй загадке - загадке таинственного игрока. - Он удовлетворенно причмокнул, будто смакуя какое-то изысканное кушанье. - Должен признаться, вы произвели на меня огромное впечатление. И, откровенно говоря, продолжаете делать это до сих пор. Вы так восхитительно своеобразно анализируете каждый ход, так последовательно подбираетесь к истине путем исключения всех невероятных гипотез, что заслуживаете единственного титула: мастера высочайшего класса.
    - Вы смущаете меня, - отозвался Муньос бесцветным голосом, и Хулия не смогла понять, были эти слова сказаны искренне или с иронией. Сесар, запрокинув голову, безмолвно изобразил довольный смех.
    - Должен сказать вам, - уточнил он с двусмысленной, почти кокетливой усмешкой, - что чувствовать, как вы медленно, но верно загоняете меня в угол, постепенно превратилось для меня в источник подлинного возбуждения. Даю вам честное слово. Такого, знаете ли… почти физического, если вы позволите мне употребить это слово. Хотя, в общем-то, вы не совсем в моем вкусе. - Он задумался на некоторое время, как будто решая, к какой категории следует отнести Муньоса, потом, видимо, решил отказаться от этого намерения, - Уже на последних ходах я понял, что вы превращаете меня в единственного возможного подозреваемого. И вы знали, что я это знал… Думаю, не ошибусь, если скажу, что именно с этого времени мы с вами начали ощущать какую-то близость, не правда ли?.. В ту ночь, что мы просидели на скамейке против дома Хулии, отгоняя сон с помощью моей фляжки с коньяком, мы вели долгую беседу относительно психологических черт убийцы. Вы уже были почти уверены, что я являюсь вашим противником. Я с огромным вниманием слушал вас, когда в ответ на мой вопрос вы изложили все известные гипотезы о патологии в шахматах… Все, кроме одной - правильной. Той, о которой вы ни разу не упоминали до сегодняшнего вечера, но которая, тем не менее, была вам отлично известна. Вы знаете, что я имею в виду.
    Муньос сделал еще одно движение головой сверху вниз - утвердительное, спокойное. Сесар указал на Хулию:
    - Вы знаете, я знаю, а она не знает. Или, по крайней мере, не знает всего. Следовало бы объяснить ей.
    Девушка посмотрела на шахматиста.
    - Да, - сказала она, чувствуя усталость и раздражение, относившееся также и к Муньосу. - Пожалуй, вам следовало бы объяснить мне, о чем вы говорите, потому что мне уже начинают надоедать эти ваши взаимные изъявления дружеских чувств.
    Шахматист не отрывал глаз от Сесара.
    - Математическая природа шахмат, - ответил он, никак не реагируя на раздраженный тон Хулии, - придает этой игре особый характер. Наверное, специалисты определили бы его как садоанальный… Вы знаете, что я имею в виду: шахматы как борьбу между двумя мужчинами, борьбу, что называется, вплотную, в которой возникают такие слова, как агрессия, нарциссизм, мастурбация… Гомосексуальность. Выиграть - означает победить отца или мать, то есть того, кто занимает господствующее положение, и самому оказаться сверху. Проиграть - означает быть разбитым, подчиниться.
    Сесар поднял палец, прося внимания.
    - А победа, - вежливо уточнил он, - предполагает именно это.
    - Да, - согласился Муньос,. - Победа состоит именно в том, чтобы доказать парадокс, нанеся поражение самому себе. - Он метнул быстрый взгляд на Хулию. - В общем-то, Бельмонте был прав. Эта партия, так же как и картина, подтверждала самое себя.
    Антиквар посмотрел на него с восхищенным, почти счастливым выражением.
    - Браво, - сказал он. - Обессмертить себя в своем собственном поражении, не так ли?.. Как старик Сократ, когда выпил свой настой цикуты.
    - Он с торжествующим видом повернулся к Хулии. - Наш дорогой Муньос, принцесса, уже давно знал все это, но не сказал ни единого слова никому: ни тебе, ни мне. А я, уловив в этом молчании намек, относящийся к моей скромной персоне, понял, что мой противник идет по верному пути. И правда, когда он встретился с семейством Бельмонте и смог наконец исключить их из числа подозреваемых, у него больше не осталось сомнений относительно личности его врага. Я ошибаюсь?
    - Нет, не ошибаетесь.
    - Вы позволите мне один вопрос несколько личного характера?
    - Задайте его и увидите, отвечу я или нет.
    - Что вы почувствовали, когда нашли правильный ход?.. Когда поняли, что это я? Муньос мгновение подумал.
    - Облегчение, - ответил он. - Я был бы разочарован, окажись на вашем месте другой.
    - Разочарованы тем, что ошиблись насчет личности таинственного игрока?.. Мне не хотелось бы преувеличивать свои заслуги, но ведь это было не настолько очевидно, мой дорогой друг. Это было весьма трудно даже для вас. Некоторых из действующих лиц этой истории вы вообще не знали, а мы с вами были знакомы всего лишь пару недель. В качестве рабочего инструмента вы располагали только своей шахматной доской…
    - Вы не поняли меня, - возразил Муньос. - Я хотел, чтобы это оказались вы. Вы были симпатичны мне.
    Лицо Хулии, переводившей взгляд с одного на другого, выражало растерянность и недоверие.
    - Я рада, что вы до такой степени сошлись характерами, - саркастически произнесла она. - Потом, если вам будет угодно, мы можем сходить куда-нибудь выпить по рюмочке и, похлопывая друг друга по плечу, поговорить о том, какой смешной оказалась вся эта история. - Она резко тряхнула головой, чтобы вернуть себе ощущение реальности. - Это невероятно, но у меня ощущение, что я здесь лишняя.
    Сесар взглянул на нее с нежностью и отчаянием.
    - Есть вещи, которых ты не можешь понять, принцесса.
    - Не называй меня принцессой!.. И ты очень ошибаешься. Я все прекрасно понимаю. И теперь я хочу задать тебе вопрос: как бы ты поступил тогда, на рынке Растро, если бы я села в машину и включила зажигание, не обращая внимания на баллончик и карточку, с этой бомбой вместо шины?
    - Это просто смешно. - Сесар казался обиженным. - Я никогда не позволил бы тебе…
    - Даже рискуя выдать себя?
    - Ты знаешь, что да. Муньос говорил об этом несколько минут назад: в действительности тебе не угрожала никакая опасность… В то утро все было рассчитано: в небольшой каморке с двумя выходами, которую я снимаю под магазинчик, была приготовлена женская одежда, а перед этим я и правда встречался с поставщиком, но на это ушло всего несколько минут… Я быстро переоделся, дошел до переулка, проделал все, что надо, с шиной и оставил на капоте пустой баллон и карточку.
    Потом задержался на минутку возле торговки образками, чтобы она запомнила меня, вернулся в свою лавочку, снял женское платье и грим и тут же отправился в кафе, где ты назначила мне встречу… Согласись, что все было задумано и выполнено безукоризненно.
    - Действительно, до отвращения безукоризненно.
    Антиквар неодобрительно поморщился.
    - Не будь вульгарной, принцесса. - Его взгляд был исполнен искренней и потому необычной наивности. - Эти ужасные определения не приведут ни к чему.
    - Ты столько потрудился только ради того, чтобы запугать меня… Зачем?
    - Ведь речь шла о приключении, не так ли? Поэтому было необходимо, чтобы существовала и угроза. Ты можешь представить себе приключение, в котором отсутствовал бы страх?.. Я больше не мог кормить тебя историями, которые так волновали тебя в детстве. Так что мне пришлось придумать для тебя самую необыкновенную историю, какую только я мог изобрести. Приключение, которое ты не забудешь до конца своих дней.
    - В этом можешь не сомневаться.
    - Тогда моя миссия выполнена. Единоборство разума и тайны, разрушение призраков, окружавших тебя… Тебе этого кажется мало? И прибавь к этому открытие того факта, что Добро и Зло не разграничены, как белые и черные клетки шахматной доски. - Он взглянул на Муньоса и улыбнулся углом рта, как будто только что выдал секрет, известный им обоим. - На самом деле все клетки серые, принцесса; им придает оттенки осознание Зла как результата опыта, знание того, насколько бесплодным и зачастую пассивно несправедливым может оказаться то, что мы именуем Добром. Помнишь моего обожаемого Сеттембрини из «Волшебной горы»?.. Зло, говорил он, это сверкающее оружие разума против могущества мрака и безобразия.
    Хулия внимательно вглядывалась в лицо антиквара, наполовину освещенное лампой. В какие-то минуты ей казалось, что говорит только одна из его половин, та, что на виду, или та, что в тени, в то время как другая лишь присутствует при этом. И она спросила себя, какая из них более реальна.
    - В то утро, когда мы напали на синий «форд», я любила тебя, Сесар.
    Она произнесла эти слова, инстинктивно обращаясь к освещенной половине его лица, но ответила ей другая, скрытая тенью:
    - Я знаю. И этого достаточно, чтобы оправдать все… Я не знал, что делает там эта машина; ее появление заинтриговало меня не меньше, чем тебя. Даже гораздо больше - по вполне очевидным причинам: ведь я ее туда не приглашал… Прости мне эту сомнительную шутку, дорогая. - Он тихо покачал головой, вспоминая. - Должен признать, что эти несколько метров, которые мы прошли вместе - ты с пистолетом в руке, я с моей патетического вида кочергой, - и нападение на этих двух идиотов, когда мы еще не знали, что это люди главного инспектора Фейхоо… - Он помахал руками в воздухе, как будто ему не хватало слов. - Это было по-настоящему чудесно. Я смотрел, как ты шла на врага - по прямой, со сдвинутыми бровями и сжатыми зубами, отважная и ужасная, как фурия, жаждущая мщения, - и испытывал, клянусь тебе, вместе с моим собственным возбуждением, надменную гордость. «Вот женщина, которую не сокрушить никому», - подумал я, восхищенный… Будь твой характер иным, неустойчивым или хрупким, я ни за что не подверг бы тебя этому испытанию. Но я был рядом с тобой с самого твоего рождения, и я знаю тебя. Я был уверен, что ты выйдешь из него обновленной: более твердой, более сильной.
    - Но слишком уж дорогой ценой, тебе не кажется? Альваро, Менчу… Ты сам.
    - Ах да, Менчу. - Антиквар как будто с трудом соображал, о ком говорит Хулия. - Бедняга Менчу, она вмешалась в игру, которая была слишком сложна для нее… - Наконец он вроде бы вспомнил и нахмурился. - В определенном смысле это была блестящая импровизация - хотя, возможно, это звучит нескромно. Я позвонил тебе утром, довольно рано, чтобы узнать, чем все кончилось накануне. К телефону подошла Менчу, сказала, что тебя нет дома. Мне показалось, что ей не терпится положить трубку - теперь нам уже известно почему. Она ждала Макса, чтобы привести в исполнение этот нелепый план похищения картины. Я, естественно, этого не знал. Но, едва я положил трубку, моему мысленному взору предстал мой собственный ход: Менчу, картина, твой дом… полчаса спустя я уже звонил в твою дверь под видом блондинки в плаще.
    Дойдя до этого момента, Сесар усмехнулся, словно приглашая Хулию найти юмористические стороны в его повествовании.
    - Я всегда говорил тебе, принцесса, - продолжал он, подняв бровь, как будто рассказывал неудачный анекдот без особой надежды на успех, - что тебе следовало бы установить на двери угловой глазок: они очень полезны, когда требуется узнать, кто в нее звонит. Может быть, Менчу не открыла бы дверь блондинке в темных очках. Но она услышала голос Сесара, объясняющего, что он пришел со срочным поручением от тебя. Она не могла не открыть дверь, и она сделала это. - Он развел руки ладонями вверх, точно посмертно извиняя Менчу за ее ошибку. - Полагаю, в тот момент она подумала, что я могу испортить всю запланированную ею с Максом операцию, но ее тревога обратилась в удивление при виде незнакомой женщины, стоящей на пороге. Я успел заметить выражение ее глаз, удивленных и широко раскрытых, прежде чем нанес ей удар по трахее. Уверен, что она умерла, так и не поняв, кто ее убийца.. Я закрыл дверь и принялся было подготавливать все, что нужно, но вдруг услышал, как кто-то поворачивает ключ в замке. Этого я никак не ожидал.
    - Это был Макс, - сказала Хулия, сама не зная зачем.
    - Да. Это был тот смазливый альфонс, который явился во второй раз - я понял это позже, когда он рассказал тебе обо всем в полицейском участке, - чтобы унести картину и подготовить пожар в твоем доме. Весь план, повторяю, был просто смешон, но, с другой стороны, вполне в духе Менчу и этого кретина.
    - А вдруг бы это я отпирала дверь? Ты подумал о такой возможности?
    - Сознаюсь, что, услышав звук поворачиваемого ключа, я подумал, что это ты, а не Макс.